Воровка книг

Один незначительный факт. Вы умрете. Что ни делай, никто не живет вечно. Извините, что раскрыл вам развязку. Мой совет — когда придет время, не впадайте в панику. Похоже, это не помогает. Видимо, мне следует представиться как подобает. Но вы со мной довольно скоро встретитесь. Конечно, тогда, когда пробьет ваш час. Моя линия поведения — избегать живых. Ну, за редкими исключениями. Изредка случается, что я… я не могу устоять. Что-то привлекает мой интерес. Не знаю, что особого было в Пизель Мемингер. Но она привлекла мое внимание. Мама. И я не остался безразличным. Вы хотите что-нибудь сказать? Прощай, мой милый… ВОРОВКА КНИГ Германия, февраль 1938 Она бы оставила тебя у себя, если бы могла. Ведь ты же это знаешь, не так ли? Приехали. Идем, Лизель. Познакомься со своими новыми родителями. Вылезай. — Ханс Хуберман. — Хайнрих. Хайнрих. Где мальчик? — Он умер. — Что вы хотите сказать? По пути сюда. Пришлось похоронить его у путей. Они обещали нам двоих детей и два пособия. Роза, нельзя винить мальчика за то, что он умер. Нет, я виню его мать. Голодных, немытых тащить через всю страну! Она бежала, спасая свою жизнь. Видел эту девочку? Замарашка. Правду говорят про коммунистов — грязные и глупые. Буду говорить так громко, как хочу. Вылезай. Вылезай! Что с ней такое? Ваше величество. На что уставились, сорванцы? Это Небесная улица, твой новый дом. Эй, кавалер! Можем продолжать игру? Пожалуйста, заходи. Бери же. Что надо сказать? Нам дали немую. Иди наверх. Где он? Под этой. Это тебе. — Ханс! — Да, мое солнышко. Доброе утро, ваше величество. Прекратишь ты этот шум? Что надо сказать? Спасибо. Оно говорит? Слушай, впредь зови меня мамой, ладно? Скажи. Мама. Хорошо. А этого Ѕaukerl, Этого ленивого поросенка на том конце стола, ты будешь звать папой. Ясно? Папа. Кто это там? Кто там? Руди Штайнер, фрау Хуберман. Что тебе надо? Мать сказала, что у вас теперь есть дочь. А тебе какое дело? Я пришел проводить ее в школу. Почему люди вечно суются в чужие дела? — Привет, Руди. — Привет! Почему решил, что ты достаточно хорош для моей дочери? Руди. Мне почти 12 лет. Лизель, съешь свой суп и оденься. Оставайся на улице, грязный поросенок. Поторопись, Лизель! Ты любишь бегать? Спорим, я тебя обгоню. Меня еще никто не побеждал в беге. Ты не особенно разговорчивая, а? Или один плевок означает «да», а два — «нет»‘? Рад, что мы понимаем друг друга. Мама не велела мне зайти за тобой. Просто я подумал — может, тебе нужен друг. Большое спасибо! Руди: Что ты затеял? Ничего, папа. Тогда иди в школу. Пошли. А ты кто такая? Новая дочка фрау Хуберман. Я не к тебе обращалась, Штайнер. Девочка, говори. Лизель

Рецензии на книгу «Книжный вор» Маркус Зусак

Второсортная книжка, у которой украли все возможности на хоть сколько-нибудь индивидуальное прочтение событий Второй Мировой войны. А вот позиционирует себя произведение совершенно иначе. С первых страниц нам представляют и повествование от лица Смерти, и историю несчастной девочки, пылающей нечеловеческой страстью к чтению, и действия находят своё развитие непосредственно на территории фашистской Германии — в эпицентре всемирного хаоса, да и все главные действующие персонажи ни плохие ни хорошие, а просто потерянные люди, столкнувшиеся с «концом света», как кличет войну автор. Вроде Зусак позиционирует свой роман как действительно нечто уникальное, непривычное, и этим, конечно же, привлекает доверчивого читателя, у которого впоследствии украдёт немало времени. Наверное, на выше указанных тезисах, являющихся скелетом произведения, вся прелесть книги и заканчивается. Тело Книжного вора представляет собой сборник наворованных клише, которые просто нагоняют тоску. Мы это уже видели, мы это уже слышали, мы об этом уже рассказывали. И было куда душетрепательнее. Было даже в Ивановом детстве 1962 года, где через глаза мальчонки передали состояние целой страны во время войны. Здесь же главная героиня ничего передавать не собирается. Она ребёнок и ей можно поступать соответствующе. Так думает автор. И остальным героям можно вести себя так же. Так думает автор. Какое же здесь царит обилие нелогичных и глупых поступков персонажей, ни одному из которых не сопереживаешь. Сколько же здесь наигранных и ничуть не настоящих ситуаций, априори обличающих зло нацистов и доброту евреев. Всё описано настолько пошло и бездушно, что создаётся впечатление, будто читаешь подростковый роман, созданный именно так и никак иначе, дабы не травмировать психику читающего сие творение ребёнка. Однако нет. Всплывающая под конец мясорубка с гибелью всех ключевых персонажей заставляет отбросить эти мысли в сторону. Занятно. Ладно. Сюжетная архитектура остаётся на совести писателя и уверен, что придётся по вкусу неискушённому читателю, для которого не существует других книг кроме тех, что лежат на полке с надписью «Лидеры продаж». У Книжного вора украли моральную составляющую. Это серьезнее. Автор выдаёт совершенно злые и вредные мысли за истину, за то, как нужно поступать. В норме вещей хамство, предательство, тщеславие и ложь. Они ведь не имеют значения, если совершаешь что-то более масштабное. Ими можно поступиться ради большого светлого дела. Так, Маркус Зусак? Выдыхаю и оглядываюсь, сколько же времени украл у меня этот роман и насколько он меня обогатил. Много и мало. У произведения украли всё, что должно быть в книге — идею и её художественное воплощение, оставив на их месте зияющую дыру, лишь пытающуюся казаться романом. P. S. А переводчик украл и словесное оформление. Финита. Пустые страницы под хруст цветастого корешка. Хоть его не спёрли. И на том спасибо.

Его мысли чертили зигзаги по столешнице, в которую он глядел.

— Папа? — позвала Лизель, но тот даже не взглянул. — О чем он говорил? Что он имел в виду, когда…

— Ни о чем, — ответил Папа. Он говорил, тихо и спокойно, столу. — Ничего. Не думай про него, Лизель. — Прошла, наверное, целая минута, прежде чем он снова открыл рот. — Тебе не пора собираться? — Теперь уже он смотрел на Лизель. — Разве тебе не надо на костер?

— Да, Папа.

Книжная воришка пошла и переоделась в свою форму Гитлерюгенда, и спустя полчаса они вышли и зашагали к отделению БДМ. Оттуда детей поотрядно отведут на городскую площадь.

Прозвучат речи.

Загорится костер.

Будет украдена книга.

СТОПРОЦЕНТНО ЧИСТЫЙ НЕМЕЦКИЙ ПОТ

Люди стояли вдоль улиц, пока юность Германии маршировала к ратуше и городской площади. Не раз и не два Лизель забывала и о матери, и обо всех других бедах, которые на то время пребывали в ее владении. У нее что-то разбухало в груди, когда люди на улицах принимались хлопать. Некоторые дети махали родителям, но быстренько — им дали четкое указание шагать вперед и не смотреть и не махать

зрителям.

Когда на площадь вышел отряд Руди и получил команду остановиться, возникла накладочка. Томми Мюллер. Остальной отряд встал, и Томми с ходу врезался в переднего мальчика.

— Dummkopf! — прошипел передний мальчик, прежде чем обернуться.

— Прости, — сказал Томми, умоляюще воздев руки. Лицо у него задергалось целиком. — Я не услышал!

Всего лишь небольшая заминка, но еще и прелюдия грядущих неприятностей. Для Томми. Для Руди.

Когда марш закончился, всем отрядам Гитлерюгенда позволили разойтись. Иначе будет почти невозможно сдержать детей в строю, когда костер, будоража, разгорится у них в глазах. Сообща все прокричали единогласный «хайль Гитлер» и получили свободу бродить. Лизель высматривала Руди, но лишь толпа детей рассыпалась, девочка потерялась в мешанине форменных одежек и звенящих выкриков. Дети окликали друг друга со всех сторон.

К половине пятого воздух заметно остыл.

Люди шутили, что неплохо бы погреться.

— Все равно этот хлам ни на что больше не сгодится.

Хлам свозили в кучу на тачках. Сваливали в середине городской площади и поливали чем-то сладким. Книги, бумага и другие вещи соскальзывали или обваливались с кучи, их тут же закидывали обратно. С расстояния куча походила на что-то вулканическое. Или причудливое и нездешнее, непостижимым образом приземлившееся на середине площади, — такое, что нужно прихлопнуть, и поскорее.

Вылитый на кучу запах наваливался на толпу, которую держали на порядочном расстоянии. Там было здорово за тысячу душ: на мостовой, на ступенях ратуши, на крышах домов, окружающих площадь.

Когда Лизель стала протискиваться вперед, послышался какой-то треск, и она решила, что костер уже занялся. Но нет. Звук был от оживленной толпы, бурлящей, взбудораженной.

Начали без меня!

И хотя какой-то внутренний голос шептал ей, что это преступление — в конце концов, три книги были у нее самой большой драгоценностью, — ей обязательно хотелось увидеть, как загорится куча. Она не могла удержаться. По-моему, людям нравится немного полюбоваться разрушением. Песочные замки, карточные домики — с этого и начинают. Великое умение человека — его способность к росту.

Боязнь не увидеть главного схлынула, когда Лизель нашла брешь в телах и сквозь нее увидела холм греха, все еще нетронутый. Его тыкали, поливали и даже плевали на него. Он показался Лизель никому не нужным ребенком, брошенным и растерянным, бессильным изменить свою участь. Никому он не нравится. Взгляд в землю. Руки в карманах. Навеки. Аминь.

Части и крошки продолжали осыпаться к подножию, а Лизель выискивала Руди. Где же этот свинух?

Небо, когда Лизель посмотрела вверх, ежилось.

Фашистские флаги и форменные рубашки возносились по всему горизонту и кромсали обзор всякий раз, когда Лизель пробовала заглянуть через голову какого-нибудь ребенка пониже. Все было тщетно. Толпа как она есть. Ее было не раскачать, сквозь нее не протиснуться, ее не убедить. Каждый с толпой дышал и пел ее песни. И ждал ее костра.

С помоста какой-то человек потребовал тишины. На нем была коричневая форма с иголочки. От нее, можно сказать, еще не отняли утюг. Началась тишина.

Его первые слова:

— Хайль Гитлер!

Его первое действие: салют фюреру.

— Сегодня прекрасный день, — продолжил оратор. — Это не только день рождения нашего великого вождя, но мы снова дали отпор врагам. Мы не дали им проникнуть в наши умы…

Лизель все пыталась протиснуться вперед.

— Мы положили конец заразе, которая распространялась по Германии двадцать последних лет, если не дольше!

Теперь он исполнял то, что называлось Schreierei —

виртуозную демонстрацию страстных выкриков, — призывая слушателей быть бдительными, быть зоркими, замечать и пресекать злодейские козни, цель которых — подло заразить прекрасную родину.

— Безнравственные! Kommunisten! — Опять это слово. То старое слово. Сумрачные комнаты. Пиджачные люди. — Die Juden! Евреи!

* * *

Лизель сдалась на середине речи. Как только слово «коммунист» зацепило ее, продолжение фашистской декламации потекло мимо, по бокам, теряясь где-то в обступавших Лизель немецких ногах. Водопады слов. Девочка, барахтающаяся в потоке. Лизель снова задумалась. Kommunisten.

До сих пор на занятиях в БДМ им говорили, что немцы — это высшая раса, но никаких других конкретно не упоминали. Конечно, все знали о евреях, поскольку те были главным преступником

в смысле разрушения германского идеала. Однако ни разу до сего дня не упоминались коммунисты, несмотря на то, что люди с такими политическими взглядами тоже подлежали наказанию.

Ей надо выбраться.

Впереди Лизель абсолютно неподвижно сидела на плечах голова с расчесанными на пробор светлыми волосами и двумя хвостиками. Уставившись на нее, Лизель снова бродила по тем сумрачным комнатам своего прошлого, и ее мать отвечала на вопросы, сделанные из одного слова.

Лизель видела все это так ясно.

Изголодавшаяся мать, пропавший без вести отец. Kommunisten.

Неживой брат.

— И теперь мы говорим «прощай!» всему этому мусору, этой отраве.

За миг до того, как Лизель Мемингер с отвращением развернулась, чтобы выбраться из толпы, сияющее коричнево-рубашечное создание шагнуло с помоста. Приняв от подручного факел, человек зажег кучу, которая всей своей преступностью превращала его в гнома.

— Хайль Гитлер!

Публика:

— Хайль Гитлер!

Толпа мужчин двинулась от помоста и окружила кучу, поджигая ее, к общему горячему одобрению. Голоса карабкались по плечам, и запах чистейшего немецкого пота, что поначалу сдерживался, теперь струился вовсю. Он обтекал угол за углом — и вот уже все плавали в нем. Слова, пот. И улыбки. Не стоит забывать про улыбки.

Посыпались шутливые замечания, прошла новая волна «хайльгитлера». Знаете, вот мне интересно: ведь со всем этим кто-нибудь мог лишиться глаза, повредить палец или руку. Всего-то и надо — в неудачный момент обернуться лицом не в ту сторону или стоять чуточку ближе, чем нужно, к другому человеку. Наверное, кого-то и ранило так. От себя могу сказать вам, что никто от этого не погиб — по крайней мере физически. Разумеется, было около сорока миллионов душ, которых я собрал к тому времени, как вся заваруха закончилась, но это уже метафоры. Теперь давайте вернемся к нашему костру.

Рыжее пламя приветливо махало толпе, а в нем растворялись бумага и буквы. Горящие слова, выдранные из предложений.

По другую сторону сквозь текучий жар можно было разглядеть коричневые рубашки и свастики — они взялись за руки. Людей видно не было. Только форму и знаки.

Над головами чертили круги птицы.

Они кружили, зачем-то слетаясь на зарево — пока не спускались слишком близко к жару. Или то были люди? Положительно, дело было не в тепле.

За попыткой убежать ее застиг голос.

— Лизель!

Голос пробился к ней, и она его узнала. Не Руди, но знакомый.

Лизель вывернулась и двинулась на голос, разыскивая связанное с ним лицо. Ох, нет. Людвиг Шмайкль. Вопреки ее ожиданиям, он не стал насмешничать или шутить и вообще не завел никакого разговора. Он смог лишь подтянуть Лизель к себе и показал на свою лодыжку. В суматохе ее разбили, и она темно и зловеще кровоточила сквозь носок. На лице мальчика под спутанными светлыми волосами была беспомощность. Животное. Не олень в свете фар. Ничего типичного или определенного. Просто животное, раненное в толпе сородичей, где его скоро и затопчут.

Как-то Лизель помогла Людвигу встать и потащила его в задние ряды. На свежий воздух.

Они добрели до бокового портала церкви. Найдя свободное место, остались там, напряжение спало.

Дыхание обрушивалось изо рта Людвига. Соскальзывало по горлу. Наконец он заговорил.

Опустившись на ступеньку, он взял свою лодыжку в руки и нашел взглядом лицо Лизель Мемингер.

— Спасибо, — сказал он, скорее, в рот ей, а не в глаза. Еще глыбы выдохов. — И… — У обоих перед глазами встали картинки подначек на школьном дворе, за ними — избиений на школьном дворе. — Извини — за… ну, ты знаешь!