О тмечать праздники надо так, чтобы стыдно было за то что раньше так не отмечали)

***

Е СТЬ такая стадия опьянения, когда каждый думает, что он ОЧЕНЬ КЛАССНО танцует.

***

Л юди, умеющие веселиться, не имеют денег, а люди, имеющие деньги, не умеют веселиться.

***

Ш ли новогодней ночью из гостей. Брат, увидев, что в его школе светится несколько окон, сказал: Зло не дремлет!

***

В ечеринка хороша тем, что гости вовремя уходят. Американцы домой, русские за новыми запасами спиртного.

***

Б ольше не буду устраивать тусовку у себя дома! Пока муж не приехал, надо вспомнить: кому подарила удочку?.

***

Сегодня вечером было всё — пиво, чипсы, виноград, рыба, хурма, орехи, а потом медовуха я представляю как испугаются завтра те, кто живёт под ободком унитаза.

***

К расьте хитрые глазки И пошли веселиться: Людям нравятся маски И противны им лица.

***

Б лин, нас с подругой вчера из гостиницы, из номера выселили! И не потому, что мы громко пели, а потому, что у костра.

***

Н адену майку бодрости и шортики удачи, пойду я веселиться встречай меня удача!

Многоликая радость

Исторически отношение к веселью было весьма неоднозначным. Изучать смех начали в Античности, и уже тогда это легковесное и, казалось бы, безобидное явление рассматривалось сквозь призму этики.

Римский стоик Сенека писал, что, выходя в люди, Демокрит имел обыкновение высмеивать всё вокруг, в том числе важные для его соотечественников стороны жизни, находя любые человеческие поступки и свершения нелепыми.

Дошло до того, что осмотреть «смеющегося философа» пригласили Гиппократа — но врач заключил, что Демокрит совершенно здоров и очень мудр.

Комические приемы использовали и киники, которые с помощью абсурдных и бесстыдных действий, эпатировавших добропорядочных жителей полисов, стремились достичь внутренней свободы.

Автором первой теории смеха считается Аристотель. Учитель Александра Македонского рассматривал комическое как ошибку в гармонии бытия, которая, однако, имеет право на существование, если не причиняет никому вреда. В трактате «Поэтика» Аристотель излагает теорию драмы, а вторая его часть, предположительно целиком посвященная комедии, до нас не дошла. Вокруг этой таинственно пропавшей книги строится сюжет романа Умберто Эко «Имя розы», действие которого происходит в средневековом монастыре: церковные интеллектуалы внимательно изучали античную литературу, и кое-кому из них настолько претила мысль о легитимации «греховного» веселья, что сомнительный трактат утаили от мира.

Хотелось бы понять, — сказал Вильгельм, — почему вы так противитесь предположению, что Иисус, хотя бы изредка, смеялся. Я уверен, что смех наипрекраснейшее средство, подобное ваннам, для излечения гуморов и телесных недугов, в частности меланхолии.

Умберто Эко, «Имя розы»

Непосредственное и легкомысленное, веселье действительно вызывало осуждение со стороны церкви. Смешливость ассоциировалась с язычеством и земными искушениями, а то и происками «врага рода человеческого». Похожих взглядов придерживались богословы, и со временем отрицательное отношение к веселью утвердилось и в протестантских течениях, в частности в известном своей строгостью пуританстве. Неудивительно, что улыбающиеся люди появились на картинах сравнительно поздно, в эпоху Возрождения.

И даже тогда «зубоскальство» оставалось прерогативой низших слоев общества — хохочущими рисовали пьяниц, ярмарочных фигляров и музыкантов.

В то же время западные живописцы всегда изображали возвышенные переживания: глубокое религиозное чувство, восторг от величия Творца или красоты Его замысла. Такую форму радости одобряли даже богословы, хотя и ее рекомендовалось выражать благообразно. Мистики, впрочем, нередко доводили себя до разного рода экстатических состояний.

Скульптура Бернини изображает момент видения, когда монахиню пронзил золотой стрелой ангел, отчего та испытала «сладостную боль». Многие, впрочем, отмечали откровенно чувственную, почти эротическую природу переживания, которую в полной мере отразил в мраморе ваятель. Хотя с ортодоксальной христианской моралью такие трактовки несовместимы, с точки зрения теории счастья здесь нет противоречий. Сексуальный восторг вполне подходит под определение радости, а в некоторых мистических системах, например в индийских и китайских, рассматривается как способ достижения трансцендентного опыта, единения с божественным.

Образ ангелов, славящих Бога кружением, существовал на протяжении всей истории христианства и, вероятно, восходит к описанному Плотином хороводу душ вокруг Единого.

Однако, кроме строгих, утонченных и бесплотных небесных вестников, в искусстве были и другие духовные сущности — веселые, как птички, путти. Впервые появившиеся еще на античных барельефах и фресках в виде амуров, эти жизнерадостные малыши вновь вошли в моду в эпоху Возрождения, уже как ангелические создания.

Подобно строгим средневековым посланникам неба, путти светятся счастьем и восторгом от Божьего замысла, однако делают это куда более беззаботно и экспрессивно: возятся, играют, порхают на крылышках.

Даже если миниатюрные гении задумываются, как , они вызывают нежное радостное чувство. К XVII–XVIII векам путти стали откровенно сусальными и

, однако их проделки продолжали умилять зрителей.